ИШЬ

Доносы и доносчики
Черты из народной жизни в XVIII веке

Часть первая
П. Щебальский
«Отечественные Записки» за 1861 г., сентябрь-октябрь.
Текст подготовил Александр Машьянов




Страсть или привычка к доносам есть одна из самых выдающихся сторон характера наших предков. Донос существует в народных нравах и в законодательстве. В которой из этих двух сфер он первоначально зародился: из жизни ли проник в законодательство, или из законодательства привился к народным нравам – я не берусь разрешать, да и сомневаюсь чтобы это могло быть разрешено положительным образом. Явление это, которое мы здесь выхватываем из XVIII века, существовало гораздо ранее, при Годунове, при Грозном, и в «Уложении» признано формально-существующим; «Уложение» же писано, как известно, не каким-нибудь теоретиком-юристом, который ввел в него свои личные соображения и цели, а выборными людьми, которые должны были ввести в законодательство понятия, действительно в жизни существовавшие.

Что же говорит «Уложение»? Во второй главе, озаглавленной так: «О государевой чести и как его государево здоровье оберегать», мы, между прочим, находим, что всякий, кто сведал про злой умысел на царское величество, обязан доносить; а кто этого не сделает, повинен смерти. От обязанности этой не изъемлют никакие отношения, никакие связи: жена и дети человека, который имел подобное злоумышление, а равно его холопы, если они не донесли, подлежат смертной казни. Строго указывается «самовольством, скопом и заговором… в городах и полках на воевод или приказных людей, и ни на кого никому не приходити», а за неисполнение этого определяется смертная казнь. То же определено и тому, кто знал о скопе и не донёс.

Таким образом, принцип доноса был в полном развитии во второй половине XVII века; он проникал в весьма крепкие в то время семейные отношения; он давал голос холопу против господина, что, конечно, служит тоже немаловажным доказательством важности, которую придавали наши предки доносу, как мере для охранения общественного спокойствия. Но пойдём далее. При Фёдоре Алексеевиче и в правление царевны, как законодательных мер по этому предмету так и приложений их к частным случаям мало; напротив, царевна смягчила строгость действующего закона, определивши за возмутительные речи не смерть, а телесное наказание, и только вслед за усмирением стрельцов, она подтвердила, что всякий кто услышит похваление бывшим смутам, обязан доносить о том.
I

В ноябре 1726 года, в Москве, священник церкви Вознесения по имени Василий Фёдоров, возвращался с Таганки домой, на Никитскую, в дом генеральши Шидловской. Город в то время не освещался, и потому было приказано, в предупреждение воровства и разбоев, ходить по ночам не иначе как с фонарём; улицы же загораживались рогатками, у которых стояли караулы, и миновать их, караулы эти, следовательно, было невозможно ни подозрительным, ни неподозрительным людям. Отец Василий шёл без фонаря, наткнулся на караульных, и его схватили и повели в съезжий двор. Не можем сказать, какое именно взыскание ожидало отца Василия; во всяком случае, конечно же, не жестокое (сравнительно), но он, отбывая его, объявил за собою великое государево дело и потребовал чтобы его представили в преображенскую канцелярию.

Что же открыл он, к охранению государственных интересов касающееся? Вот что: С полгода назад, в июне или июле, возвращаясь откуда-то домой, в дом генеральши Шидловской, увидел он на дворе этого дома «коляску-одноколку» и оседланную лошадь, при которых находился незнакомый человек, сидевший на брёвнах, валявшихся во дворе. Священник подошёл к нему и спросил: «кто приехал?» - «Капитан Яковлев». - «А где служит его высокоблагородие?» - «В команде полковника Василия Батурина», отвечал не совсем чистым русским языком незнакомец. «А ты, знать, при капитане служишь?» - «Я его денщик». – «Из иностранцев, должно быть?» - «Швед родом». – «А как зовут?» - «Здесь зовут Степаном Ивановым». – «А отколь вас Бог несёт?» - «Из Питербурха». – «Из Петербурга?» повторил священник, и подсел возле него. «Изрядный, сказывают, городок. Благоверная императрица там жительство имеет. А что, друг, какие там вести слышны?» - «Какие вести? Никаких нет. Вот недавно государыня проводила дочь и зятя.» - «Ну и что ж?» - «Да ничего. Отпущено было с ними казны премножество, а великий князь пошел с солдатами, ту казну поворотил назад».

Тем и кончился разговор, тем же ограничился и донос священника в преображенском приказе. Казалось бы, что и преображенской канцелярии нечего более делать. Ничуть, однако ж, не бывало. Потребован был капитан Яковлев, был ли-де у него денщик Степан Иванов; потребован был и Иванов, и, спрошен будучи против показания священника, заперся. По закону следовало бы изветчика подвергнуть розыску; но из уважения ли к его званию, или потому что Иванов сделал при этом несколько неверных показаний, князь И. Ф, Ромодановский признал его виновным в говорении «продерзких слов» и приказал высечь его плетьми, а потом освободить, внушив при том как ему, так и отцу Василию, чтобы они «о таких продерзких словах впредь разговоров ни с нем отнюдь не имели», под опасением кнута и ссылки «на галеры».

Итак, отец Василий, из-за того, что он шел без фонаря и боялся за это маленькой неприятности, подвёл под плети человека, которого один раз только видел!...


II

Вот другой случай, доказывающий, из каких посторонних, вовсе не политических видов, произносилось слово и дело.

Князь Семён Щербатов, о котором история вовсе умалчивает и о котором в «Родословной книге» находим только то, что он умер в 1755 году, был в царствование Петра I в ссылке в Пустозёрске и жил там, как это обыкновенно бывало, с семейством своим и с крепостною прислугою. На него последовал извет, и вот с какими обстоятельствами. Один совершенно неприкосновенный к делу человек, неизвестно по какому случаю находившийся в преображенском приказе, объявил там, что какой-то пустозерский солдат, бывши за караулом в Архангельске, разговорясь с ним, сказывал, что человек Щербатова объявлял за собою слово и дело. Справились в делах Преображенского Приказа – никакого извета против Щербатова не оказалось; могло, следовательно, быть, что объявление постороннего человека о словах, слышанных им от постороннего же человека, не имеет никакого основания, но могло быть также, что донос утаен, не взирая на изобилие фискалов, щедрою рукою рассыпанных по всему пространству России; а так как значение преображенского приказа основывалось на количестве дел, им рассмотренных, и как, следовательно, прямая его выгода требовала, чтобы он не пропускал ни одного случая обнаруживать свою деятельность, то доносу, казавшемуся столь маловероятным, дан ход, а солдат, сидевший за караулом в Архангельске, вытребован в Москву.

Солдат этот, впрочем, подтвердил, что действительно, при нём самом повар кн. Щербатова приходил в караульный дом в Пустозерске, объявляя слово и дело, но что, неизвестно почему, судья Басаргин его отпустил, не дав его извету никакого хода; да кроме того, присовокупил солдат, слышал и от других лиц, а именно: от ссыльного капрала Мороза, что кн. Щербатов желал смерти великого государя, и что слышали это такие-то и такие-то люди Щербатова.

Немедленно все эти люди вытребованы в Москву. Капрал Мороз, впрочем, не был отпущен из Пустозерска, потому что, как доносил архангельский вице-губернатор Лодыженский, он был прислан в Пустозерск (1721 года) при бумаге командира преображенского полка И. И. Бутурлина, в которой сказано, что Мороз, по битии его кнутом и по вырывании ноздрей, ссылается «за некоторое его воровское намерение и за бездельные слова», и что за ним повелено крепко наблюдать. Относительно его присылки Преображенский Приказ и не настаивал более, но людей кн. Щербатова начал расспрашивать. Повар Антип показал, что он слышал между князем и княгинею такой разговор: княгиня «говорила ему о свободе», а князь отвечал: «тогда нас освободят, когда его императорское величество не будет»; что он, Антип, немедленно отправился объявить об этом в караульный дом, но что судья, капитан Басаргин, не приказал, неизвестно почему, показания его записать. Другие люди кн. Щербатова показали, напротив, что не князь, а они между собою рассуждали, что если б-де их помещик был сослан в Сибирь, а имения его взяли бы на государя, или же если б его вовсе освободили, то они, люди его, возвратились бы на родину. Совершенно то же подтвердил, в отмену прежнего своего показания и бывший в Архангельске за караулом солдат.

Всё это казалось неясным и недостаточным обстоятельному следователю, князю Ромодановскому. Он предписал Архангельскому губернатору командировать надежного офицера в Пустозерск для исследования дела на месте. Спросили судью Басаргина, спросили подъячих его, караульных солдат – все единогласно показали, что перед рождеством 1722 года какой-то человек, кричавший на улице слово и дело, был взят и приведён в караульную, что он оказался мертвенно-пьяным, а когда протрезвел, то никакого государева дела за собою не объявлял.

Так доносил офицер, посланный в Пустозерск; но действительно ли было так? рассуждал князь Ромодановский: точно ли благонадёжен офицер, туда командированный? и нет ли в Пустозерске всеобщего заговора?... Вытребовать всех их в Архангельск и там передопросить, решил он – и человек десять из Пустозерска, да почти столько же из Москвы, было отправлено в архангелский городок на обывательских лошадках и на казенных кормовых денежках: безопасность государства того требовала. Начался в архангельске обстоятельный розыск, и что же оказалось? Повар Антип признаётся, что он кричал слово и дело действительно беспамятно-пьяный, а проспавшись ничего не объявлял, да и объявлять ничего не имел, потому что разговор князя Щербатова с своей женой «о свободе» он выдумал… Подбили же его на извет капрал Мороз, имевший ссору с князем, и какой-то поп Семён, из коих последний объявлял всю эту историю уже архангельскому фискалу.

Итак, вот чем окончился государственный процесс, тянувшийся четыре года, имевший театром своего действия Пустозерск, Архангельск, и Москву, процесс, по поводу которого нескольких людей возили тысячи верст, держали в кандала, пытали, и т. п.

Кесарь Ромодановский положил по этому делу, в 1727 году, следующую резолюцию: «Ссыльного князя Семена Щербатова человеку, повару Антипу Сильвестрову, да ссыльному капралу Степану Морозу, попу Семёну, да фискалу (архангельскому) Розгуеву учинить наказание за нижеозначенные их вины, а именно: Антипа Сильвестрова и капрала Мороза бить кнутом; попа Семёна и Фискала Расторгуева плетьми за то»…

Здесь следует вкратце изложение известного уже дела; а в заключении присовокупляется в виде наставления: «потому оное наказанием им Морозу и попу и учинить, понеже не надлежало ему попу о таком наученьи послушания чинить, а тому морозу не надлежало было научать; а что он Мороз в том наученьи хотя и запирался, однако же оный поп показал на него то наученье именно, а он на того попа сослался из воли своей; к тому же он Мороз человек весьма подозрительный, и за тем никакой его к оправданию отговорке верить не подлежит. А фискала Розгуева бить плетьми за то: вышеописанный поп Семён показал на него, что о помянутых непристойных словах сказывал он поп тому Розгуеву, а фискал Розгуев сказал, что оный поп о вышесказанных словах ему сказывал, а он-де Розгуев о тех словах не донёс простотою, потому ему оное наказание и учинить»…

Из дел видно, что и прочие люди князя Щербатова биты кнутом, и сверх того один – именно тот, который рассуждал, что на родине им не бывать ранее смерти государевой – сослан в Сибирь.

Случай этот даёт довольно живое понятие о современной администрации; но эта сторона менее занимает нас здесь, нежели сторона, открывающая народные нравы. Хорошие законы написать хотя нелегко, но в миллион раз легче, нежели залечить те нравственные раны, то моральное растление, ту нечеловеческую свирепость, которая обнаруживается на каждом шагу в людях, принадлежащих как правительству, так и народу, во всех слоях общества, во всех проявлениях старинного общества.

Расскажем ещё несколько случаев.


III


В 1704 году крестьянин Наум Панов был представлен из Касимова с поличным в церковной татьбе. Что же делает он? Тотчас объявляет слово и дело на священника Зарайского уезда, Аникия, у которого он перед тем – это очень оригинально, учил детей грамоте. Панов – один из тех многочисленных в предшествующие века людей, которые считали прикрепление крестьян мёртвою буквой и бродили по всему необъятному пространству Русского Царства, представляясь в глазах народа как бывалые люди. В бытность его в доме священника – показывал Панов – кто-то из домашних спросил его, не случалось ли ему видеть царя? – Как же! отвечал он, видал. Вслед за тем посыпались на царя угрозы, он-де «дьячков в солдаты берет».

По доносу Попова послали за попом Аникием и за его семейством и домочадцами. Привезли, стали расспрашивать. Знать не знаем, ведать не ведаем. Панов же между тем учинил благоприятную минуту и навострил лыжи.

Через тринадцать лет он опять попадает в руки правосудия, уже в Смоленской губернии, и опять в церковной татьбе, сделанной, по собственному признанию, в четвёртый раз. Он опять объявляет Государево слово на попа Аникия и его семейство. Опять требуют их в Москву; но и поп и попадья оказываются умершими, а прочие члены их семейства в бегах…

Как и о чём именно производилось дело над Пановым мы не знаем, но знаем, что в 1726 году он отправлен из Москвы в Смоленск же; следовательно, вероятно, по тому же делу о церковной татьбе, но скоро возвращён оттуда потому что опять объявил слово и дело. На этот раз вот в чём состояло его показание. В 1715 году сошелся он в кабаке с людьми Петра Алексеевича Голицына (родного брата царского любимца), которые спрашивали у него, не знает ли он колдуна, «чтоб мог узнавать мысли» человека – как, например, умеет узнавать их князь Меньшиков.

Производившегося по этому доносу дела мы рассказывать не станем: оно не интересно; но интересно то, что во время его производства, с пытки, Панов признался, что в этом последнем доносе многое, а в первом решительно всё им выдумано… А между тем бедного попа Аникия он вёл под кнут, и, вероятно, был причиною разорения, которое принудило его семейство разбежаться.


IV


«Слово и дело» постоянно вертелось, так сказать, на устах у русского человека прежнего времени; мы видели этому пример на попе Василии, у которого со страху, и на поваре Антипе, у которого спьяну «слово и дело» сорвалось с языка. Какие-то два монаха, Макарий и Адриан, оба посаженные на цепь за пьянство, объявили друг на друга слово и дело: оказалось, что они сказали это спьяна и, протрезвившись, ничего не помнили. Какой-то беглый солдат подрался в Москве с двумя матросами: они его, разумеется, прибили, и потащили в караульный дом, а он закричал «Слово и дело», и тотчас же объявил, что те матросы несколько лет тому хотели извести государя, именно когда он возвращался с казни Глебова. Дело, по видимому, первой важности. Ничуть не бывало: солдат был пьян, и, проспавшись, «сговорил» с матросов.

Но всё чаще попадаются случаи, когда «слово и дело» объявлялось преступниками, «отбывая смерти» или другого наказания, как мы уже это видели в рассказах о Науме Панове и попе Василии. Вот ещё один подобный случай:

В 1719 году была получена в преображенской канцелярии отписка воронежского виц-губернатора Колычова, что там явился некто Позняков, объявляющий за собою «великое государево» дело. Потребовали его в Москву, и вот что оказалось:

Он объявил, во первых, что настоящая фамилия его не Позняков, а Говоров. За несколько лет перед тем он был взят в солдаты, ходил с полком на Кубань, и там попался в плен; будучи в плену с хозяином своим ездил в Царьград, а оттуда в Азов, где по причинам, следствием не раскрытым, зарезал хозяйского сына, и бежал на Дон; жил в Черкасске два года работником, принял имя Познякова, но был узнан каким-то беглым солдатом и по его доносу посажен в тюрьму, а потом отправлен в Москву. Из Москвы он бежал; пробираясь опять на Дон и не доходя до Черкасска, сошёлся с бурлаком, по имени Василий, и с каким-то писарем, которого имени не может вспомнить. Бурлак Василий разговаривая путём-дорогою, выронил три письма, из коих одно писарь прочёл. В письме этом какой-то воронежский уроженец, Устинов, писал к кому-то между прочим: «Состав сделан, который испортит великого государя и адмирала Апраксина: напустит тоску, где будет у них сидение».

- Что это за состав такой? спросил Позняков.

Василий объяснил, что он привезён Устинову его работником, казаком Иваном, а впоследствии сказывал ему невольник войскового атмана, татарин Мамет-Аптула, что таким же составом войсковой дьяк Филатьев и старшина Мартынов отравили губернатора Толстова, и что состав этот делает лекарь Горлин.

Знаменитое письмо воронежца Устинова попалось в руки Познякова, который, между тем, с ним расстался, и нанялся работать у постройки воронежского монастыря. Сделавшись, в качестве человека годного на все руки, кровельщиком, Позняков утащил железный лист, и завернул в него письмо, спрятал в близлежащем лесу в пень с тем, чтоб о нём объявить и даже, говорил он судьям, именно с целью донести о нём, он отправился в Черкасск, но был схвачен человеком, с которого требовал уплаты должных ему денег, и представлен как беглый. Впрочем, спрятанное им письмо он вызвался отыскать.

Как ни бессвязен рассказ Познякова, по нём, однако ж, начался розыск. Из Воронежа потребованы Устинов, бурлак Василий, неизвестный писарь, казак Иван, татарин Аптула и какой-то монах, про которого известно только, что Позняков с двумя своими товарищами на пути к Черкасску, заходил к нему в келью. Отыскать их всех было нелегко, потому что указания Познякова были слишком неопределённы, и он говорил только то, что узнает их, когда они будут ему показаны. Воронежское начальство, однако, поискало-поискало, и нашло нескольких человек, на которых выпала горькая доля отправиться в Преображенское. Показали их Познякову, но он «не признал» ни одного из них. Новые приказания из Преображенской канцелярии, новые поиски в Воронежской губернии… Через год препровождены в Москву уже не воронежец, а чугуевец, садовник Фома Устинов, и не один, а с сыном, да при них работник их же, Василий Бородин… Любопытно бы знать, сколько Устиновых, и особенно скольких Василиев перетормошили воронежские власти прежде, нежели остановились на вышеназванных? И почему на них, а не на других, их одноименниках?... Представлены будучи в преображенскую канцелярию, они единогласно показали, что никакого Познякова не знают, а как Преображенская канцелярия наконец сообразила, что неудобно за 600 вёрст вызывать людей, которых признаки даже порядочно не обозначены, то как сам Позняков, так и несчастные чугуевцы с работником их были отправлены в Воронеж. Вместе с тем, было получено от донского атамана донесение, что Позняков, за побег, был приговорён к смертной казни и отбыл её, приняв обязанность палача…

Из Воронежа Позняков, за крепким караулом, был отправлен отыскивать спрятанное им письмо. Нашли Вознесенский монастырь, нашли лес… но тут Позняков вспомнил, что письмо он спрятал не в лесу, а в церкви вознесенской обители. Отправились туда, и здесь действительно нашли письмо (которое немедленно было отправлено в Москву и содержание которого неизвестно); да уж, кстати Позняков указал и на другое письмо, которое было им укрыто в Стародумовской Станице, и (благо развязался язык!) оговорил «государевым словом» атамана Кумашицкой станицы.

Не мудрено понять цель, с которой колесил Позняков по воронежской и донской землям. Это было «простосердечное лекарство» от кнута и виселицы… Но убежать ему на этот раз не удалось. Его отправили в Москву, а вслед за ним и чугуевцев с их работником… Дорогою один из Устиновых волею божией умер, а Поздняков, на ночлеге в 70 верстах от Москвы, перепилив свои цепи, навострил лыжи.

Если вдруг вы дочитали этот текст до конца и он вам понравился, вы можете поддержать нас словом или даже рублем вот тут