ИШЬ

ЧАЩА В ОГНЕ

русский лес горел не только в этом августе, но и сто, и двести лет назад. почему бы и нет?
Отрывок из статьи Н. Демерта, впервые опубликованной в журнале «Отечественные записки» за 1870 год

Коллажи: Ванесса Гаврилова специально для журнала ИШЬ
С незапамятных времён заведён на святой Руси такой обычай, чтобы в жаркое лето, преимущественно в конце июня и начале июля, леса горели; и горели бы не шутя, а десятин эдак по крайней мере по тысяч враз.

Лишь только после первой, сырой и холодной половины июня и прекрасных, морозных майских дней взглянет красное солнышко повеселее и потечёт с нас, белых медведей, ручьями пот – хотя бы не трудовой, а нагульный, – смотришь, уж красное солнышко и скрылось куда-то: точно чехлом прикрыли люстру какую по приказанию начальства, чтобы мухи не гадили. Смотришь в оба глаза прямо на мутно-красное солнце – и глазам ничуть не больно: точно закопчёные стёкла вставлены для наблюдения за затмением. Собаки и молодой, неопытный скот видимо начинают тревожиться, замечая что-то необыкновенное, а мы, народ опытный, спокойно на небеса посматриваем и ни у кого ничего не спрашиваем: наперёд знаем, что где-нибудь, значит, леса горят, а где именно – об этом в газетах напишут, а если не напишут, то нам и не нужно. Два года тому назад, петербуржцы чуть было не задохнулись от ужаснейшего чада, который в разные щёлки, как из кухни по квартире, распространился по всей России, а через открытое окно в Европу, быть может попал и в Европу, в которой, впрочем, и раньше этого времени, Иван Сергеевич Тургенев заметил присутствие нашего дыма. И в нынешнем году, лишь подошли первые числа июля, – сейчас же в газетах появились обычные известия с разных сторон – и с севера и юга и запада.

Из Москвы пишут, что там, где-то поблизости, леса горят, и жители едва-было не задохнулись; в Твери то же. Из Козлова пишут, что с 12-го июля «местный горизонт покрылся густым дымом, от которого стало дышать тяжело». Слухи носятся, что леса горят в Шацком уезде. Из Костромы сообщают, что там более недели в атмосфере стоит какой-то туман или разредившийся дым, который застилает лучи солнца. Хотя тепло, в тени около двадцати градусов, но солнечных лучей нет; солнце показывается вдали, и то редко, красным шаром, на который можно смотреть невооруженным глазом. «Говорят, что это происходит от пожара лесов, но где горят леса – неизвестно, и вблизи ничего не слышно». В Архангельске к дыму до такой степени привыкли, что он там никому уже не мешает, и все, кажется, помирились с мыслью, что без дыму нельзя. «Солнце горит и палит» – пишет архангельский корреспондент – «впрочем яркость и жар его отчасти умеряются каким-то синевато-голубым, в роде мглы, дымом, неподвижно держащимся в воздухе и, происходящим, вероятно, или от горения где-нибудь тундры, или от лесного пожара». Значит, отчасти ещё даже и хорошо, что излишняя яркость солнца умеряется какой-то синевато-голубой покрышкой.

Так как ловкими людьми всё на свете эксплуатируется и обращается в пользу, то и самый этот дым оказывается многим далеко небесполезным. В конце июля, переплывая на пароходе озеро Ильмень, мы, среди белого дня, в совершенно тихую погоду, сбились с фарватера и чуть было не заехали в какую-то, никому неведомую трущобу, как путники в зимнюю метель, сбившиеся с большой дороги, утыканной ёлками. Хотя синевато-голубое нечто, вроде мглы, только лишь умеряло жар солнечный и ровно ничему не мешало, но капитан прямо указал на дым, как на главную причину блуждания. Не мешало бы и нашим военным морякам, которые регулярно каждый год по два по три судёнышка на камни, иметь в виду тоже эту неопределённую мглу. Иной раз мгла оказалась бы даже полезнее, чем воздушные мешки, которые не мешало бы к нашим военным судам прикреплять заранее и плавать с ними постоянно.

Лесные пожары, – явление вовсе не новое; начались и поддерживаются они со времен незапамятных, и в старину, разумеется, были несравненно чаще и сильнее, потому что леса были обширнее. Если перенесёшься воспоминанием лет эдак за двадцать, за двадцать пять,– то и там над родными полями и лугами припоминает тот же туман не туман, мглу не мглу, а опять-таки копоть, только погуще нынешней.

Мы с вами, читатель, ещё и на свет не родились, а леса всё горели да горели, несравненно только жарче нынешнего, потому что лесов было больше.
поддержите нас рублём вот тут
Деревенские старики с каким-то, не совсем даже понятным, восторгом рассказывают, что нынешние лесные пожары – просто дрянь, выеденного яйца не стоят в сравнении с тем, какие бывали в их время, в старину. «Бывало, как загорится в лесу где-нибудь верст за двадцать от починка – рассказывал мне один седой Нестор, – так поскорей убирайся куда-нибудь со своим скарбом – не то живьём сгоришь. Подкрадется энто огонек-от, как вор, под землёй (в старину у нас и земля горела, а нынче что?) – не успеешь глазом моргнуть, как начнут у тебя на гумне клади гореть, потом и до избы доберется, а ты, благословясь, беги только, улепётывай, пока жив!.. Бывало ещё и сам не знаешь, где горит, а уж дышать тебе нельзя, если починок под ветром. Звери к тебе, бывало, бегут всякие, и уж пугливости и свирепости в них нет никакой: словно Адам сидишь в раю со зверьём, только дыхание-то у тебя, чувствуешь, что перехватывает. Вон оно как было в старину, сударь ты мой!» – заключил старик свой рассказ, с каким-то презрением посматривая слезливыми от постоянного дыма глазами на мутно-красное солнышко, запрятанное в чехол именно на тот короткий промежуток времени, когда в городах производятся всякие переделки и поправки мостовых и зданий на зиму. С таким же стоическим хладнокровием постоянно относились к лесным пожарам и сами блюстители за лесным хозяйством, господа лесничие. Раз случилось мне быть в гостях у одного лесничего, у которого из квартиры, с высокого берега реки, виден был почти весь его лесной участок, расположенный на противоположном, низком берегу. Смотрю из окна - а там, вдали, на громадном пространстве его участка, дым клубами вьётся и в зрительную трубу видны даже огоньки, взбиравшиеся на высокие сосны: точно люстры в Исаакиевском соборе зажигают.

– Посмотрите-ка! кричу в испуге лесничему, который в это время в соседней комнате дулся в карты с троими заезжими лесничими: - ведь это, кажется, в вашем участке горит! Взгляните, Иван Андреич!

– Я уж видел-с! – отвечает лесничий из другой комнаты. Это действительно на моём участке: ещё вчера ночью начался!

Я не утерпел – отправился в комнату к игрокам, чтобы подивиться на лесничего и, по возможности, объяснить себе, что это значит. Лесничий – ничего себе – сидит спокойно в кресле, в архалуке, держит в руках карты, улыбается, и пощёлкивая щиколотками по столу, приговаривает: иду, господа, иду! – на что один из лесничих отвечал: «и я иду!». И таким образом, сидя на месте, несколько раз господа лесничие говорили «иду, иду», а лес всё горел себе да горел, и никто не оказывал об нём ни малейшей заботы. Видно, крестьяне в самом деле имеют основание называть и казённый и помещичий лес «божьим лесом»: хоть весь дотла выгори – и горя никому нет! Нередко случалось мне плавать по Волге, Каме, суток по двое, по трое – и там опять то же, что и везде: от синего дыму предметов нельзя различить за сто сажень, слёзы на глазах навертываются – вовсе не от жалости, при виде истребления никому, как должно полагать, ненужного Божьего продукта, а от едкого дыма. И там, бывало, как и везде, слышишь один и тот же ответ, произносимый с невозмутимым спокойствием, апатично, иной раз с позевотой: «леса, должно быть, где-нибудь горят!».

Вдумываясь в причины необыкновенной апатии, с которой произносится фраза: леса горят (фраза эта, по видимому, имеет такое же значение, как: «хлеб жнут, сено косят, баню топят» и т.п.), в голову невольно приходит нечто, не совсем, как будто, сообразное. Что же это, однако, значит: загорится иной раз в деревне или в городе домишко какой-нибудь, хоть вся цена ему грош, – сейчас все бегут стремглав, все кричат: «батюшки, горим!», а иные, верстах в двух от пожара, начинают даже выкидывать из окон верхнего этажа на улицу тарелки, стаканы и, вообще, хрупкую посуду, видимо из желания её сохранить. Загорится ли во время сушки хлеба крестьянский овин, - и это считается событием необыкновенным, хотя, кто раз в жизни видел внутреннее устройство крестьянского овина, тот необыкновенное признал бы только в том случае, если бы подобного устройства овин при сушении хлеба случайно не загорелся. Погубит ли морозом полдесятинки гречи, или побьёт градом полосу хлеба, - плачам и стонам нет ни конца, ни пределов, а тут иной раз обуглит и перепортит строевые деревья на десяти, на двадцати тысячах десятин, так что солнце померкнет и небу становится жарко, - а никто не плачет, не вздыхает, даже рукой никто не двинет, если начальство не выгонит. Все только апатично посматривают на тусклое солнышко, иной раз чихают от гари, и с позевотой произносят: «Знать леса где-нибудь горят!». Что же всё это значит? Видно никому не нужен лес в нашем климате; слишком уж его много, так что рады, если горит? Или же существуют другие какие-нибудь причины?

Чтобы вся Россия страдала от излишнего изобилия в лесе, - этого никто не скажет, а, если и скажет, то солжет. В Москве иную зиму цены на дрова подымаются до такого безобразия, что приходится их расходовать по фунтам, как в Париже. В зимние метели случается, что самый плутовской возишко продают по 5-6 рублей, так что сажень обойдётся рублей в 25. И из других местностей, слывущих лесистыми, доносятся жалобы на дороговизну дров, так что серьёзно начинают поговаривать уже о каменном угле, который мы так тщательно бережем для наших потомков. Недавно симбирский статистический комитет прислал в редакцию брошюрку: «о каменном угле, по поводу замены им дров на Волге», из которой видно, что пароходы делают своё дело. «Уже в настоящее время, говорится в брошюре, беднейшие жители города Сызрана и ближайших к нему селений употребляют в топливо навоз, тогда как они находятся близ Волги, по которой ежегодно сплавляется громадное количество леса, да и кроме того, в окрестностях находятся ещё большие участки леса. Принимая во внимание, что если в местностях, богатых лесом, как окрестности Сызрана, уже теперь приискивают средства заменить дрова каким-нибудь горючим материалом, между тем как в находящейся по соседству Саратовской губернии, и ниже, давно уже топят не только навозом, но даже скорлупой от подсолнечных зерен, то без сомнения, ясно сказывается необходимость приискания такого горючего материала, который бы не только из нужды, но и с выгодой мог бы заменить дорогое древесное топливо».

Автор брошюрки приводит даже слова Петра Великого, сказанные им полтораста лет тому назад, на счёт каменного угля: «сей минерал если не нам, то нашим потомкам будет весьма полезен» - и высказывает надежду, что слова великого преобразователя , быть может, скоро приведутся в исполнение, хотя предположение Петра о полезности каменного угля оправдалось уже давно, положим, что и не у нас, где покуда предпочитают ещё гречневую шелуху.
Как бы то, впрочем, ни было, но если уже на Волге дрова начинают называть дорогим топливом, то об излишестве в них и толковать нечего. Причина равнодушия, значит, вовсе не в безграничном количестве, а в чём-то другом.
Равнодушие это выражается и в самом лесном хозяйстве, которое, по крайней мере до последнего времени, велось так, как будто лес у нас решительно никому не нужен, и необходимы только господа лесничие, на содержание которых, говорят, уходил весь лесной доход, да ещё и приплачивали малую толику из других источников. Впрочем, люди знающие рассказывают, что в последнее время в управление государственными лесами введено несравненно более порядка, чем было прежде, в особенности в тех местах, где леса совершенно уже уничтожены и где жители принялись уже за гречневую шелуху. Четыре года тому назад, мне случилось самому изъездить один из лесистых уездов вдоль и поперёк для приобретения различных сведений, и я узнал между прочим, что крестьяне сильно нуждались в топливе в такой местности, где недавно ещё о подобных недостатках и не слыхивали. Из единодушных отзывов крестьян я мог только заключить, что лесничий в их участок, должно быть, попал человек честный и неподкупный, к чему крестьяне вовсе не привыкли. Крестьяне отзывались об лесничем до крайности озлобленно, сравнивая его с цепной собакой, которая лежит на хозяйском сене – сама не ест и другим не даёт, и вспоминали прежних лесничих, как благодетелей рода человеческого. Из всех этих отзывов я мог только понять, до какой степени, должно быть, невыносимо и, отчасти, даже небезопасно положение так называемого честного лесничего и какие, сравнительно ничтожные, результаты достигаются с помощью честности, которая, при известной обстановке, решительно приобретает характер геройского подвига, вроде того, например, когда один храбрец лезет на стену неприятельской крепости и остаётся цел единственно потому, что неприятель не хочет его убивать, предпочитая взять живьём. Во-первых, более чем сомнительно, чтобы такие церберы-лесничие были многочисленны, а, во-вторых, есть основания думать, что от такого цербера страдают только лишь окрестные крестьяне, а никак не крупные промышленники-лесоистребители.

В старину, лет, эдак, 20 назад, дело велось проще. Не было тогда так называемых честных лесничих, добровольно подвергающих себя опасностям и лишениям; каждый лесничий распоряжался казённым лесом, как своим собственным, и нередко между окрестными крестьянами слыл за отца родного, благодетеля. В те времена лесничие назначались не всегда из воспитанников лесного корпуса, а иной раз просто из окрестных помещиков, из отставных квартальных надзирателей, или из отставных исправников: наденет мундир с зеленым воротником, - вот он и лесничий. Впрочем, настоящим хозяином участка был не лесничий, а сторож, или, как его называли, матрос, который жил в самом лесу, и без согласия которого не обходилась ни одна порубка. Кто чувствовал хотя бы малейшую надобность в лесу (а кто же её не чувствовал?), тот, помимо лесничего, обращался к одному из матросов (Мишке или Ваське), и, по добровольному с ним соглашению, рубил что угодно, если требовалось немного, или брал билет, если требовались горы бревен и лубков. В этом последнем случае выправлялся формальным порядком билет на валежник, потом, с билетом этим секретно ходили опять-таки к тому же Мишке или Ваське для добровольных соглашений, и потом уже возили целой барщиной всю зиму толстые брёвна, предварительно обращённые в указанный законом валежник. По соседству с Мишкой и Васькой не по дням – по часам богатели крестьяне, занимаясь лесными промыслами, богатели и помещики, приобретая удобный случай сохранять в целости свои собственные леса. Стоило только помещику заявить, что он, в случае порубке в его лесу, никого не пустит в казённую дачу и станет отбирать в свою пользу всё, сваленное на его земле, брёвна, вывезенные из казённого леса, - и такое заявление оказывалось действеннее самых наистрожайших мер, потому что другой дороги в казённый лес не было. Не обходилось, разумеется, и тогда без больших лесных пожаров, точно так же, как не обходятся без них от времени до времени и архивы разных присутственных мест, когда в них скопляется слишком уж много горючих материалов перед ревизией, играющей в данном случае роль молнии. Замечалось и в те времена, что, в случае внезапных ревизий, казённый лес вдруг самовозгорался на огромных пространствах, но только быстро и потухал, так как гореть было нечему. Впрочем, вселенная наполнялась смрадом, и солнце меркло только лишь перед появлением очень крупных ревизоров из Петербурга; приезд же мелких обходился в большей части случаев без дыма и копоти. Впоследствии, говорят, сделалось построже, но, надобно заметить, что к этому времени и самые казённые лесные дачи, даже корабельные, существовали только лишь на планах, да по краям лесных дорог, а сажен за 50 от дорог росла только какая-то высокая сорная трава, в роде хлопчатника, да ещё малинник. К этому именно времени, сообразно с положением лесов, изменена и форма лесничих: вместо зелёного околыша дан чёрный с малиновым кантом, намекающий на голую землю и красную ягоду.
Впрочем, распространяться о лесном хозяйстве нечего, так как каждому уже известно, что оно постоянно шло у нас из рук вон плохо. Внутри страны мы уже успели уничтожить настолько, что, Бог даст, года через два-три пароходы окажется выгоднее топить даже привезённым из Англии каменным углем, чем дровами; теперь мы стараемся сделать то же самое и во вновь завоёванных наших краях, слывущих лесистыми. Из окрестностей Тифлиса пишут, что и там начинают уже чувствовать недостаток в топливе: там целые леса истребляются пастухами на корм скоту. Эти варвары безнаказанно рубят столетние деревья, с единственной целью – раз накормить листьями свои стада, а потом бросают срубленные деревья гнить, сколько им угодно. Нам, впрочем, нельзя и возмущаться таким варварством, потому что сами постоянно поступали не лучше. Лес постоянно считался у нас материалом не только ненужным, но как будто даже вредным, как чума какая, которую всячески нужно истреблять и уничтожать; по крайней мере, так у нас постоянно обходились с ним вплоть до 19 февраля 1861 года, когда вдруг взгляд на леса моментально изменился, хотя это изменение заметно только в теории, не касаясь практических применений.

Просто совершились чудеса какие-то невиданные и неслыханные: все помещики враз заговорили, что лес представляет собой великую драгоценность, которую нужно хранить пуще золота, хотя до той поры и самое-то золото хранили так тщательно, что во всём государстве ни одной почти монеты не осталось, и только лишь высокая деревянная пирамида на выставке напоминала, сколько его истрачено! Пока никто не касался теоретической стороны вопроса, до той поры владельцы на свои лесные дачи смотрели с презрением; но как скоро редакционные комиссии задумали, хотя на короткое время, хотя отчасти, обеспечить освобождающихся крестьян топливом, чтобы переход от неволи к свободе не обозначился слишком уж резко невыносимым холодом, то владельцы увидали в этом покушение на нарушение прав собственности. Отовсюду послышался ропот, и в то же время затрещали и повалились сотнями и тысячами старые деревья под топорами ловких аферистов-лесопромышленников, которые, пользуясь удобной минутой, покупали огромные владельческие леса на сруб за бесценок. «Собственность пуглива!» кричали ожесточившиеся помещики с каким-то, не совсем даже понятным, наслаждением, выставляя напоказ ничем не оправдываемые промахи своих собратий: «многие из самых старательных и заботливых хозяев продали уже свои лучшие леса промышленникам не более, как за полцены, потому что явилось слишком много продавцов. Много лесов распродано и вырублено; ещё более их испорчено истреблением самых лучших, ценных деревьев и усилившейся кражей лесов, при усиленной рубке. Страна безвозвратно лишилась огромных капиталов, собиравшихся вековыми трудами и заботами. И все это произведено проектом узаконения, нарушающего неприкосновенность собственности.

Да послужит всё это нам в пользу, как предостережение на будущее время, и да спасёт оно наше общество от всех коммунистических увлечений!» (Мнение тридцатичетырёх членов губ. комитетов.) В то же самое время, когда помещики, напрасно испугавшись брошенного после проекта, безвозвратно начали лишать страну огромных капиталов, ловкие промышленники, разумеется, не дремали. Вовсе не за полцены, а положительно за бесценок покупали они тысячи десятин леса, рубили его сплошь в одно лето, расплачиваясь с рабочими лесом же, строили в лесу поташные заводы, и жгли не только дрова, но и брёвна на поташь и шадрик. Солнце тоже над таким промышленником тускнело, так что помещик мог смотреть на него прямо, невооруженными глазами, а по полям далеко расстилался дым, потому что, извольте ли видеть, «собственность пуглива»! Ловкий аферист уходил с туго набитым карманом в другую местность обделывать другую пугливую собственность, расплатившись за весь варварски истреблённый лес одними только лыками, да мочалами, которые он оставил стране на лапти, а мужики с грустью посматривают на пепелище, по которому будто только что злая крымская татарва промчалась! Действительно, у крестьян, глядя на такое безумное истребление естественного богатства страны, легко могли зародиться кое-какие мысли и соображения, называемые обыкновенно превратными, хотя, в сущности, превратного в них ничего нет. Ну, зачем, в самом деле, человек, который рассчитывает навек остаться на месте, зачем он станет жечь и разорять свою дачу? Ведь нарочно портят и разоряют только лишь неприятели, задумавшие покинуть вражескую землю. Так поступали только французы в 1812 году, когда перед бегством из Москвы, подложили под соборы пороху: это крестьянами известно. «Значит, и барин думает куда-нибудь от нас удрать, как француз? Значит, это всё, - а в особенности леса, которые он нарочно жжет, наше?» Подобные мысли действительно легко могли явиться у крестьян, да они, как известно, и появлялись, и, даже, кое-где проявлялись, да как же им было и не появиться?
поддержите нас рублём вот тут